Агласия и дети плакали, провожая кормильца, — будто чуяли, что неладно рисковое дело окончится.
Не вернулся Иван через год. Не вернулся и через два. И через три. И еще через полгода… А тем временем Агласия с детьми в нужду впали. Соседи и друзья, как могли, помогали соломенной, при живом муже, вдовице, но у каждого свои голодные рты по лавкам.
Волей-неволей пришлось Агласии идти на поклон к отцу, просить батюшку о милости.
Старик Спешнев, узнав, что случилось с дочерью и внуками, как будто даже обрадовался.
— Видишь, что бывает от ослушания? — сказал он Агласии. — Это тебе Божья кара за то, что отца обидела!
Подумал и торжественно свое решение объявил:
— Тебя, своевольную дочь, нищенку и голодранку, в дом не возьму. А внуков — долг обязывает. Малютки ни в чем предо мной не виноваты. Их прокормлю, и одену, и обучу всему, что положено. И наследниками сделаю. В своей вере достойно воспитаю.
Агласия и не ждала от батюшки такого великодушия. Заблестели глаза ее от слез, кинулась она отцову руку целовать, благодарить. Но Спешнев руку отдернул. И добавил:
— С одним-единственным условием: ни тебя, ни мужа твоего, если когда и вернется, на своем пороге чтобы не видал больше! Ты из моей воли вышла — вот и живи сама, как знаешь. И о детях навсегда забудь. Отныне они мои.
У Агласии в глазах потемнело. Да и какая мать сумела б равнодушно снести подобный приговор? Рыдая, упала она отцу в ноги. Стала уговаривать, просить, умолять. Дети, видя слезы матери, перепугались, прижались друг к дружке, словно воробьи под застрехой в зимнюю стужу.
Но Спешнев остался непреклонен.
— Когда камень заплачет — тогда, может, тебя и прощу. Тогда и детей своих увидишь! — и надменно застыл на высоком богатом крыльце, словно неживой истукан.
Ушла Агласия от отца ни с чем. Черная от горя, страшная, молчаливая. Все, что можно было в доме продать из вещей, она уже продала. Нанималась на временные работы, когда удавалось, за кусок хлеба. Ходила по церковным дворам, милостыню просила. И все думала что-то про себя, какие-то мысли вертела в голове… Только на четверых ребятишек, сколько ни думай, мыслей для прокорма не хватит.