– Я знаю, что такое тыква. Я спрашиваю, на что вы намекаете?

Он лениво потыкал вилкой в жареный картофель.

– Сколько журналистов вы видите в настоящий момент?

Она огляделась вокруг.

– Ни одного.

– Здесь двое, по крайней мере. Если я хочу встретиться с женщиной, которая перевернула весь мир вверх тормашками, я сделаю это в том месте, где все смогут нас видеть. Если вы придете в мой номер, то они могут задаться вопросом – а какими тайнами мы обмениваемся. И, что еще хуже, они могут подумать, что мы вступили в клуб семьянинов в отставке. Вы хотите, чтобы это появилось в газетах?

Официантка, маленькая женщина с почти белыми волосами и сильным австрийским акцентом выбрала именно этот момент, чтобы подойти к их столику.

– Что-нибудь выпить?

– Скотч. Laphroaig.

– Принесите мой Evan Williams.

Бровь Элис поднялась.

– Они хранят бутылку для меня. Знаете, я ведь герой этой колонии.

– Да, но поправьте меня, если я ошибаюсь. Разве Evan Williams не очень дешевый и отвратительный по вкусу бурбон?

– Дешевый – да, отвратительный – да. Но старейшая винокурня в Северной Америке, а это кое-что значит. Если ближе к вопросу – он напоминает мне, откуда я родом и кто я есть. А Laphroaig – это дорогой и вкусный виски.

– Он напоминает мне, кто я есть, – ответила Элис.

Принесли бокалы.

– Остается узнать, откуда вы родом, – сказал Ли, они чокнулись и выпили оба.

– Полезная штука, – отметил он. – От нее и в лунной почве что-нибудь выросло. – Он заинтересованно наклонил голову. – Так о чем мы должны поговорить, доктор?

– Нас могут услышать? Журналисты?

Он пожал плечами.

– Подслушивание запрещено законом. Мне следует знать, я ведь вхожу в Комитет по технологиям и частной жизни. – Он наклонился вперед. – Вы должны чувствовать себя реабилитированной. Последние из ваших критиков окончательно умокли, верно? Теперь, когда столько опытов подтвердило результаты исследования, которое вы опубликовали.