— Он из Иерусалима, — ответил холуй. Анастасий кивнул. Этот святой город после падения Константинополя сделался центром юго-восточного православия. — Его зовут Ставрос Никодемиос, он гидриот.

— Гидриот, — уверенно повторил Анастасий, хотя знать не знал, что сие означает, и слыхом не слыхивал об островке с названием Гидра. Он встал. — Принеси сюда полотенце и таз с водой. Да смотри, поживее.

Холуй выскочил в коридор и, лишь исполнив порученное, ввел в горницу гостя.

— Добро пожаловать в мой дом, гидриот, — сказал Анастасий, беря обе руки чужеземца в свои. — Позволь оказать тебе уважение.

Он повернулся к тазу и сполоснул руки гостя водой, а затем тщательно вытер их полотенцем.

Грек невозмутимо кивнул. Приветное омовение, очевидно, не было ему внове.

— Благодарю, княже, — сказал он почти без акцента. — Путешествие оказалось нелегким. В Курске мы чуть было не застряли. Если бы не нужда, погнавшая меня далее, пришлось бы там зимовать. — Он протянул письмо. — От Юрия Костромы. В нем сказано многое, но не все.

Анастасий, напустив на себя равнодушие, стал читать. Двоюродный брат сообщал, что грек Никодемиос располагает сведениями о настроениях патриарха Иерусалима, и высказывал предположение, что эти сведения могут оказаться полезными для Руси. Далее он справлялся о здоровье царя и убеждал Анастасия прислушаться к доводам грека. Письмо заканчивалось обычными пожеланиями здравия и просьбами передать тем-то и тем-то поклоны. Анастасий поднял глаза.

— Правильно ли я понимаю, что ты уже сообщил моему родичу кое-что, о чем мне пока неизвестно?

— Мы обсудили кое-какие вопросы, но не пришли к окончательным выводам в том ряде дел, что зависят от твоей доброй воли. — Ответ выдавал в посетителе искусного дипломата.

— Признаться, я озадачен, — сказал Анастасий, жестом приказывая холую подать гостю стул и убраться из горницы. — Что вынудило тебя пуститься в дорогу в столь неудобные для странствия дни?