Небольшой парк был одним из нескольких, окружающих массивное здание католического монастыря. Над всем этим районом высилась гигантская усеченная пирамида с тысячами серебряно-зеленых зеркальных окон; пирамида подавляла своей массивностью.
Днем парки, окружавшие этот монолит, — крошечные пятачки с деревьями и тщательно подстриженной травой, — были зонами безопасности. За ними наблюдали охранники монастыря, одетые во все черное, — это были аскеты, которые жили в монастыре и любили прогулки в местах, напоминающих живую природу. Но по ночам охранники уходили из парка, а появлялись там ночные обитатели Сиэтла.
Парк, выбранный Коршуном, располагался близ южного входа в монастырь. Он был размером всего с городской квартал. Не так уж много, но среди деревьев в центре парка можно было на мгновение забыть, что находишься в самом центре города. Коршун опустился на влажную землю и взглянул на луну, плывущую, как корабль призраков, среди разбросанных по небу облаков.
Держа перед собой руки ладонями вниз, как будто грея их у воображаемого костра, Коршун тихо запел. Слова песни были из той же книги Лэнгланд, слова на языке прибрежного племени сейлиш. Хотя он не знал этого языка, в книге была приведена английская транскрипция, и сейчас они пришли ему на ум. Коршун лишь следил за произношением, а мелодию придумывал сам. «Может быть, для тотемов мелодия не так уж и важна, — подумал он. — Важно лишь то, что в моем сердце, в моей душе».
Он тихо запел: