Если бы вы знали, как я рад видеть ваши морды... Этот сукин сын, Евгений Евгеньевич, о вас и не вспоминал!

Мы выпили по рюмочке и налегли на закуски. Потом нам принесли очень неудачный супхарчо (во мне наверняка еще сказывался Евгений Евгеньевич, привыкший питаться от лучших поваров Москвы и Западной Европы).

Повозили немного ложками в тарелках и принялись за довольно приличные отбивные. После обеда Бельмондо заказал коньяку, и мы стали рассказывать друг другу, как очутились за этим столом.

– Сигнал меня с бабы снял, в самой середине полового акта, – начал я, грея в ладонях рюмку. – Кайфую я от ощущений, дурочка моя подыгрывает, старается... И вот когда я уже подумывал потянуться за фужером с шампанским, ударили в мозги Ольгины мысли: "Я в смертельной опасности!" И картинка появилась – ущелье в Чечне на границе с Грузией, башни и какие-то навалы человеческих костей. Картинку эту я узнал – бывал среди этих башен, когда в девяносто втором золото в тех краях искал... А навалы костей – это древний, развалившийся чеченский могильник. Ну, я слез с жены и поехал сюда. Из Грузии легче в те места попасть, чем из России.

Вот такие вот дела... Ну, а ты, Баламут, как из дому выскользнул?

– Я с женой Наташкой о боге всевышнем разговаривал... Вернее, она мне что-то о вине как крови Христовой рассказывала, уж не помню что, и вдруг я Ольгину речь услышал.

Отчетливо, как будто из соседней комнаты:

"Плохо мне, Коля, – сказала. – Очень плохо".

И через минуту ты. Черный, врубился и посоветовал лететь в Тбилисо. Немедленно причем.

Ну, я вздохнул с облегчением, поцеловал подругу в щечку, занял деньжат у соседа и сюда рванул. Вот и все...

– А я с Людмилой своей на приеме был в Союзе композиторов, – продолжил Бельмондо, внимательно оглядывая зал в поисках приятного женского лица. – Платье ей офигенное из Порижу прислали, и мы пошли его демонстрировать. И вот, когда я с самим Максимом Дунаевским о Шнитке весьма умно беседовал...