Я нашел этот текст в кладовке квартиры, купленной не для себя. Тридцать восемь листов, вырванных из разных тетрадей, - в клеточку, в линейку, с перфорацией и без оной, мятые и ровные - всякие. Они были завернуты в «Литературную газету»: профиль Пушкина - словно портрет на суперобложке.

Литературка-то меня и привлекла - я люблю читать старые газеты. Я развернул ее - и увидел эту стопку. Начал просматривать - и уже не мог оторваться. Это был дневник. Очень странный дневник. Странный дневник странного человека. Да и человека ли ?..

Вот пишу - и понимаю, что выгляжу сейчас дико неоригинальным. Как можно начинать повествование с такого стандартного хода? Избитый прием, заезженный штамп, пошлятина - где только литераторы не находили чужие рукописи: и в бутылке, и в ванне, и в кармане…

У меня вот - в кладовке, на полке, заваленной старыми ботинками, заставленной пыльными банками и бутылками.

Но что делать, если все, что я рассказываю, - правда?!

Вернее, почти все.

Что-то - совсем немногое - я домыслил. Многое поправил. Еще больше выкинул. Но суть не изменилась.

Вот эти листы. Сейчас я смотрю на них, я касаюсь их. Они лежат возле клавиатуры компьютера, и мне хочется отодвинуть их подальше, придавить чем-нибудь тяжелым. А лучше - убрать в ящик стола, на самое дно. И забыть об их существовании.

Я так и сделаю - но лишь после того, как закончу этот рассказ.

Мне жутко. Очень жутко.

Потому, что я верю: в этих бумагах - правда.

Запись первая

Зачем я ее послушал? Почему я всегда ее слушаю, хотя, казалось бы, кто она такая? Бывшая жена, чужая жена - раздраженный голос в телефонной трубке. Я даже не знаю, как она сейчас выглядит.

Она велела разменять трехкомнатную квартиру.

И я был не против - действительно, зачем мне большая квартира? Мне достаточно и однокомнатной, пусть только будет просторная кухня - такая, чтобы можно было там поставить диван. Кухня с диваном - это больше чем кухня. Это уже настоящая комната.