— Я вижу, ты хорошо провел время в городе?

Раб склонил голову.

— Отвечай!

— Как вам будет угодно, господин.

— Мне угодно, чтобы ты не прятал глаза!

Атран вскинул голову и повинуясь приказанию,

стал смотреть прямо в глаза сенатору.

«Что же выражает его взгляд — дерзость или просто неприкрытую наглость?» — подумал Крон, пытаясь рассмотреть в неверном отблеске пламени факела выражение глаз раба.

— Ты был у Гирона?

— Да, господин.

— Ты передал ему, что «Сенатский вестник» должен выйти завтра утром?

— Да, господин.

— Других слов ты не знаешь?

— Он был пьян, господин. И его подмастерья тоже.

— А ты?

Атран молчал и по-прежнему, не отрываясь, смотрел на сенатора.

— Ты знаешь, что я не люблю наказывать прутьями. Но еще больше я не люблю лжи.

— Я тоже пил, господин.

Крон окинул презрительным взглядом сухопарую фигуру раба.

— Твое счастье, что знаешь меру. Вели зажечь светильники и отправляйся спать. Завтра ты мне нужен трезвым.

Атран погасил факел и бесшумно исчез, растворившись в ночи. И в нахлынувшей темноте, казалось, звонче затрещали цикады. Сенатор медленно прошествовал между колоннами и вошел в дом. В большом зале сонная рабыня зажигала светильники.

— Постелишь мне на террасе, — сказал Крон. — И позови сюда писца.

Рабыня вздрогнула от его голоса, быстро повернулась к сенатору и согнулась в поклоне. Крон прошел через зал и отдернул завесь в спальню.

— Пусть ждет меня в зале, — бросил он через плечо.

В спальне было темно и душно — в застоявшемся воздухе висел тяжелый запах коринского бальзама.