Ведь Сара была невзрачна, и сама это знала. Правда, у нее были красивые глаза — серые, выразительные, — но от молодых учеников матери Сара знала, что сейчас в моде карие глаза. К тому же волосы ее были прямыми, как пакля, и совершенно не желали виться, а цвет у них был не золотой и не черный, как вороново крыло, а всего лишь русый — такие в песнях не воспевают. Недостаток красоты можно было бы возместить приданым, но приданого у Сары не было.

Даже несмотря на все это, умение держаться могло бы помочь ей завоевать себе место в этой молодой стране — но Сара была девушкой тихой и застенчивой и куда лучше разбиралась в порохе, пулях и разделке дичи, чем в изящных манерах. А потому представлялось маловероятным, чтобы Сара Канингхэм получила такое матримониальное предложение, которое отец позволил бы ей принять.

А годы шли. Шестнадцать лет превратились в двадцать, а там и в двадцать четыре. Потом пришла беда. Холера, а за ней смерть.

А потом, когда Сара уже начала было думать, что ее судьба изменилась к лучшему, снова смерть.

Внезапно изменившийся ветер, окатив девушку брызгами ледяной морской воды, грубо вернул ее к реальности. Боль всех недавних потерь слилась воедино, и Сара принялась ожесточенно тереть глаза скомканным платочком.

— Мисс Канингхэм! — окликнул Сару какой-то матрос, понизив голос из уважения к ее утрате. — Капитан просил выразить вам свое соболезнование и сказать, что все уже готово для службы.

— И да будет Господь милосерден к рабе своей, миссис Алекто Кеннет из Лондона, что спит ныне в ожидании воскрешения в Царствии Господнем… — низкий, басистый голос капитана Челлонера с чувством выговаривал слова, обещающие утешение и надежду. Сара Канингхэм стояла в первом ряду небольшой группы людей, столпившихся вокруг тела, увязанного в парусину и ожидающего упокоения, и изо всех сил гнала прочь ужас, что охватывал ее при мысли о будущем. Наконец короткая заупокойная служба завершилась; парусиновый сверток, обвязанный для веса цепью, перекинули через борт, и он исчез в кильватерной струе.