И вот я спросил ее об отце и его родителях. Эта удивительная женщина промолчала так, как будто не слышала моих слов. Минула тягостная минута. И она негромко так сказала: "Всех помню" - и вернула мне фото.

"Отца тоже помните? - спросил я, волнуясь. - Помните?"

"Нет", - сказала она коротко, и это "нет" как бы повисло в воздухе.

И больше на эту тему мы не говорили. Нужно ли добавлять, что в сельсовете я не нашел никаких документов об отце?

Так кончилась тогда моя поездка, и я никогда больше не ездил в Олонцово, словно чувствуя неведомый запрет. Точно я добивался того, на что не имел права. Да, именно это я почувствовал и решил, что мне там нечего делать. Трудно, может быть, понять это. ВЛАДИМИР.

Письмо двадцать третье

Вы сообщали о книге, в которой есть фото Вашего отца. Я нашла ее. Случилось это так. Любимое место мое в читальном зале было занято, и я прошла к стеллажам, где пылились энциклопедии и справочники. Тут я увидела молодого человека, вероятно студента, который листал эту книгу. По описанию я узнала дворец ламы. Студент перевернул страницу, но я ее запомнила и запечатлела в памяти. Трехэтажное здание с оленями и колесом между ними, автомобиль, группа всадников на втором плане, красноармеец у "мерседеса". Потом я взяла эту книгу. Села за стол, и что-то мешало мне, я медлила, не могла решиться. Вот и фото... Я снова и снова всматривалась в черты его лица. Сердце сжалось: это был мой отец. Таким я знала его с детства по многим портретам и кинофильмам.

У него внимательные, широко расставленные светлые глаза, в них как будто застыло удивление. Это немного мальчишечье выражение глаз меня особенно привлекало в нем, я узнавала его даже на кадрах, запечатлевших отлет экспедиции, когда лица участников видны сквозь выпуклые селенировые стекла.