За моей спиной то и дело раздавались возгласы:

«Эх, подбежим к воротам, обнимем охрану, столько-то дней людей не видели!»

«Видите, земля теплая! Это тепло от города! Там канализации, там тепло, вот сюда и доходит!»

«Они встретят нас, вот увидите, встретят!»

А никто не встретил. Если не считать бродягу-ветра. Он всегда рад гостям.

Да и в городе, за стенами, наверняка ждут… безумные… ведомые Сумеречной Ухмылкой…

Мы остановились в нескольких метрах от городских ворот: молодой Император, рядом я, и, по правую руку от него, огромный телохранитель Шмат. Вернее, какой он теперь телохранитель? И охранять-то не от кого… Шмат походил на горца, которые иногда приходили в столицу, торговать мясом: большой, хмурый, с густыми белыми бровями, густой же бородой и низким, покатым лбом. Шмат кутался в шкуру бурого медведя, которую успел прихватить в общей суматохе, еще когда уходили из столицы. До этого он одевал ее только по праздникам, а сейчас — носил постоянно.

— Опять, Геддон? — спросил Император, глядя на меня.

Я молча кивнул.

Мне никогда не было жалко Императора так, как сейчас. На моих глазах рушилась последняя надежда, рассыпалась в пыль и разлеталась, уносимая ветром, на все четыре стороны.

За нашими спинами оставалась смерть и пустота, мы шли к Шотограду думая, что впереди только свет, а перед нами, оказывается, темнота… разинула пасть, ухмыляется, зараза.

— Мы можем разбить лагерь здесь, не заходя в город, — прогремел Шмат, чья белая борода сверкала поярче зимнего солнца, — дров хватит, чтобы переночевать.

Император грустно улыбнулся:

— А дальше что?

— Утром отправим человек пять-шесть в Шотоград за дровами и едой, какой-нибудь, — продолжил Шмат, и вдруг замолчал.

Он увидел то, что минутой раньше увидел я. У Императора задрожало веко, затряслись губы, руки так крепко сжали поводья, что побелели костяшки пальцев. Мне показалось, что молодой Император вот-вот рухнет с коня в снег, и я невольно подался вперед, хотя вряд ли бы успел…