— Вы красите дом?

Он взглянул на меня с легким презрением:

— Пишу картину, amigo

— Ясно. Вы художник?

— В известном смысле. Раз уж приехали, посмотрите дом. Как вас, простите, звать-то?

— Арчер. Вы очень любезны.

— Нищие не выбирают, — сообщил он не столько мне, сколько сам себе. Отойдя в сторону, он пропустил меня в большую комнату. Если не считать кухни за перегородкой слева, комната занимала весь этаж. Просторная, с высоким потолком и дубовым паркетом, недавно натертым. Мебель плетеная, с обивкой из бежевой кожи. Справа лестница вниз, устланная ковровой дорожкой, с чугунными перилами. Напротив камин из красного кирпича.

В дальнем конце комнаты, выходившем на океан, по эту сторону от раздвижной стеклянной двери, на запачканном краской брезенте — мольберт с холстом.

— Неплохой дом, — подал голос молодой человек. — Сколько они хотят с вас слупить?

— Пятьсот — за август.

Он присвистнул.

— Вы платите меньше?

— Я не плачу ни цента. Nada

Он двинулся через комнату с грацией хищника, выслеживающего добычу, и расположился перед мольбертом. Его небрежное радушие меня слегка сбило с толку. Я ожидал другого: криков, может, даже применения силы. Он был в напряжении, но умело это скрывал. Он смотрел на холст так, словно был готов разорвать его на куски. Быстрым движением он схватил похожую на поднос палитру, повозил кистью в пятне краски, а потом стал водить ею по холсту с такой силой, что напряглись мускулы на плече.

Через вращающиеся двери я прошел на кухню. Газовая плита, холодильник, мойка из нержавеющей стали — все невероятной чистоты. Я заглянул в кухонные шкафы. Масса консервных банок — от консервированных бобов до трюфелей. Гарриет явно увлеченно играла в домохозяйку.

Я подошел к лестнице. Человек у мольберта крикнул: «А-а!», но не мне, а холсту. Мягко ступая, я спустился вниз. Там была узкая дверь, за которой начинались ступеньки, что вели на пляж.