— Еще раз — как осуществляется эта проковка? — вдруг спросил кузнец. — Еще раз и подробнее!

— Рассвет, отец! — испуганно выдохнул сын, поворотясь к окну.

Он и сам не заметил, как ночь миновала.

— Неужели ты думаешь, я не чувствую? — странно улыбнулся кузнец. — Ведь это мой последний… а ты не печалься, за любимым делом время незаметно бежит. Вот эта ночь для тебя и пробежала. Так и жизнь пройдет, как эта ночь… оглянуться не успеешь. Главное — хорошо свое дело делать. Для того и живет человек. Итак, проковка…

— Папа, а молитва? Я же должен…

— Это и будет самой лучшей молитвой! — твердо ответил кузнец. — Другой мне не надо.

Карвен, запинаясь, заговорил, и, как всегда, когда речь шла о любимом деле, голос его постепенно окреп; вскоре он уже с удовольствием рассказывал отцу самомалейшие подробности данного кузнечного приема.

— Так, — кивнул отец, когда он закончил, — книжную премудрость ты отлично усвоил, ну а с ее исполнением у тебя всегда все хорошо было. Давай — ка обнимемся напоследок…

Кузнец рывком сел на постели, и подскочивший сын успел сжать его в объятиях.

— Доброе утро, сынок… — прошептали холодеющие губы.

А ласковое рассветное солнце словно бы заливало комнату тем благородным металлом, с которым простой сельский кузнец никогда не работал.

— Доброе утро, папа…

***

Карвен решительно перешагнул порог и навсегда захлопнул за собой дверь. Дожидаться похорон, лживых слез старших братьев и последующего раздела нажитого отцом имущества он не стал. Прихватил лишь отцовский любимый молот. Чтоб котомка не пустовала.

Тяжело таскаться? Кому другому, может, и тяжело, а кузнецову сыну в самый раз выходит. Вздохнув, что ничего нет на память о матери, он решительно направился на деревенское кладбище. От приступивших с изъявлениями соболезнований отмахнулся.