Андрей ужасно страдал от собственной трусости, а трусом он был редкостным, необычным.

Агрессивным трусом, можно сказать.

Больше всего на свете он боялся обвинений окружающих в отсутствии смелости и мог бы броситься под паровоз, только бы никто ничего не подумал. Боясь темноты до коликов в животе, он занялся фотографией и просиживал в темноте часами, чтобы никто не заподозрил его глупой боязни. И карате он занялся не из страха получить по башке в подворотне, хотя боялся этого до холодного пота, а чтоб никто и помыслить не мог о его трусости.

Боялся он и сейчас, но пусть его лучше на куски разорвут, чем он это кому-то покажет. Даже себе.

Не смотря на свою непохожесть на другие дни, этот необычный день тоже клонился к вечеру. Злополучный Форд электрик Эдик отремонтировал и передал хозяевам.

В момент передачи Андрей не спускал с них глаз, но никаких эксцессов не произошло. Эдик, открыв капот, показал им место поломки СВЕРХУ и получил от них газетный сверток (вечером будет пьянка). Они уехали как ни в чем ни бывало. Когда красный Форд скрылся за воротами станции, Андрей мысленно перекрестился и пообешал в воскресенье поставить в храме свечку возле какой-нибудь иконы.

Это было уже не первое обещание такого рода, и наверное не последнее, хотя было бы куда лучше, если бы обещаний было поменьше, да выполнялись они почаще.

За полчаса до конца работы прибежала Светка и глядучи ясными своими очами поведала, что Андрея вызывает мастер. Но нервничать пришлось зря, это был всего лишь телефонный звонок. Андрей взял трубку и услышал голос, который, как он думал, никогда уже не услышит.

– Это Вы, Андрей? Какой Вы рассеяный, право! Забыли в папином гараже свою сумку.

– Она не моя. – промолвил Андрей, чтобы хоть что нибудь ответить.

– Так она Вам не нужна?

Тут он опомнился и принял верный тон.