Потом Анна заметила, что сероватая окраска на спинке мыши начала мерцать, переливаться. Она поднесла руку поближе к лампе. Сегменты изменяли свою окраску: один участок кожи теперь стал светло–серым, потом — цвета древесного угля, а потом — средне серого цвета. Весь узор создавал ощущение медленно ползущих по спине мыши пепельных полосок. Казалось, устройство включилось.
Она была так красива, так элегантна. Вспышки нейронов, ответы микросхем, образующиеся узоры. И пульсируя, она, живая, дышащая, выполняла свое предназначение, создавая свою песню, ритмичный марш, зовущий к единственной цели, сфокусированный и нарастающий. Она была машиной, и машина была вселенной. Она тьмой нависала с купола небес, — вечный, могущественный, совершенный механизм, никогда не устающий, никогда не замедляющийся. Идеальная грация, идеальное управление, форма и содержание, слитые в неразрывную цепь. Повторяющаяся, замкнутая вселенная, цель которой начертана на соединениях нейронов и в темных крошечных пустотах, и цель эта, подобно тени, пульсировала в самом сердце машины. Жизнь Анны принадлежала машине. Она любила машину.
Анна уронила мышь на стол и вскочила с кресла. Что–то произошло. Мерцание серых сегментов замедлилось и прекратилось. О чем она думала? Чужие мысли. Мысли мыши. Мышь мысленно разговаривала с ней. Мышь — это преданное орудие, и передавала любовь к своей работе. И чуть не втянула ее в этот процесс.