Пока охранники надевали на него ножные кандалы, Коган просматривала бумаги. Убедившись, что все в порядке, она аккуратно, почти с благоговением сложила листки в портфель. И только потом вышла из камеры и встала напротив застывшего с каменным лицом Райта.

— Это был благородный поступок.

Он ответил на ее взгляд.

— Я принимаю смерть за свои грехи и позволяю тебе кромсать мое тело, пока от него ничего не останется. Вряд ли кто-нибудь навестит мою могилу, даже если она у меня будет. Да, я обыкновенный герой.

— Ты не понимаешь. Это удивительное начало.

— Нет. Это конец всех бед.

Охранник, возившийся с кандалами, тщательно проверил замки, прежде чем выпрямиться. Затем они с напарниками обменялись взглядом.

— Пошли. Пора.

Поскольку замаскировать предназначение помещения для казни было невозможно, да для этого и не было особых причин, никто не пытался украсить эту камеру. Пастельные краски на стенах выглядели бы здесь издевательски, и любые детали, кроме необходимого оборудования, были излишни. Помещение было сугубо функциональным, как угольный бункер или коленвал. Комнату перегораживала стенка из пуленепробиваемого стекла. Одна часть предназначалась для приглашенных: свидетелей, журналистов и родственников осужденных. Вторая половина была оставлена для смерти.

Подобные процедуры по большей части посещали только те, кто был обязан проследить за исполнением воли народа. Но не в случае Маркуса Райта. Нельзя, конечно, сравнивать его казнь с публичным отсечением головы в семнадцатом веке, но важность предстоящего события привлекла так много людей, что можно было говорить о полном аншлаге.

Серена Коган тоже находилась среди зрителей. Не потому, что того требовали ее служебные обязанности; она сочла необходимым присутствовать при казни по личным причинам.