Эх, душа горит! Хочет странного. Сорваться в последний и решительный, да вспыхнуть яркой звездой. Угольком из печки. Чтоб всем жарко стало.

Каюр натянул постромки, собаки притормозили. Неспешно перевалив вершину, нарты покатили вниз.

Вниз, вниз. К подножью. Пересадка, и — на оленьей маршрутке к станции. Народу мало, оно и понятно: работяги вечером потянутся. Сейчас же — не пойми кто. Проще определить словом «всякие».

Дамочки интеллигентного вида, какие нос воротят, едва заприметив. ИТР. Служащие. Ну, чего уставились? Нашивка на рукаве в диковинку? Лычки срисовали? Шепчетесь по углам — с заво-о-да. Ясен олень, откуда ж еще. Тьфу на вас!

И руки на груди скрестить, уйти в себя. Глядеть и не видеть.

— Мама, мама, — тянет за плечо молодую женщину ребенок лет десяти. — А что бывает после смерти? — и, закусив губу, косится на специалиста.

— Ничего, — мать обнимает сына. — Не смотри, не надо.

— А после зимы? — упорствует мальчишка.

Народ вокруг тихо смеется. После зимы — надо же.

У дылды в песцовой дохе под мышкой зажат транзистор. Дылда с меланхоличной улыбкой крутит верньер, и транзистор шипит, выплевывая новости пополам с рекламой. Реклама дылде не нравится, и он упорно пробивается сквозь радиодиапазон в надежде найти чего-нибудь для души. Находит.

— Прости-прощай, родная.

Ну что стоишь в сторонке?

Томно выводит певица. Губы, наверное, влажные, блестящие, щеки нарумянены. А самой — мама дорогая, дай бог, под шестьдесят. А если не даст?

Волна сбивается. Бодрый голос диктора с полуфразы, как с места в карьер, выдает:

— …трудом упорным края…

Ну, дурдом, отмечает специалист нечаянную рифму. Новости и реклама. Реклама и новости. Дылда в отчаянии. Дылда остервенело вращает верньер, улыбка его прокисла, глаза превратились в узкие щелочки. Диктор, диктор, не ходи гулять поздно ночью. Любитель искусства может повстречать тебя в подворотне. Опознает по бодрому голосу.