По обе стороны гравийной дороги, с раскисшим местами от проливных дождей полотном, уныло тянутся холмистые осенние пейзажи. Покачивающаяся в десятке метров корма БТРа сплошь заляпана желтоватой, с примесью глины, грязюкой. Смотреть на эту безрадостную картинку Романцеву порядком уже осточертело. Не очень-то привычный после долгого сидения в Москве к местным условиям, он две последние ночи спал урывками, реагируя на каждый шорох, не говоря уже о беспорядочной стрельбе, разражавшейся время от времени...

Угревшись в теплой кабине «уазика», который вместе с водителем был закреплен за ним на все время двухнедельной командировки, Романцев клевал носом, временами проваливаясь в сладкую дрему.

«Ну и ладненько, — подумал он, в очередной раз смежая свинцовые веки. — Заберу в Шалях двух своих сотрудников, и с первой оказией завтра же в Гудермес! А там и командировке конец...»

«УАЗ» как-то странно дернулся, раз и другой, как будто водила вдруг запамятовал, как переключать передачу. Затем, прокатившись еще несколько метров по инерции, остановился.

— Блин горелый! — выругался в сердцах сержант-контрактник. — Что-то с движком неладное! Одну минуту, товарищ полковник, счас я взгляну, что там такое...

Он выбрался из кабины, не забыв прихватить с собой «калаш». Забросив автомат за спину, открыл капот и, склонившись над двигателем, стал судорожно рыться в его внутренностях.

Чертыхнувшись, Романцев тоже выбрался наружу. Шедшая впереди колонна успела оторваться от них уже на добрых полкилометра. Позади них, замыкающим, шел еще один «уазик», в котором сидели трое. Эта машина также остановилась; очевидно, ее водитель и пассажиры не хотели выбираться наружу, под проливной дождь, и дожидались, чтобы кто-то подошел к ним и объяснил причину задержки.

— Вот что, сержант... Вы со своим «горелым блином» разбирайтесь в Шалях! А сейчас вызовите по рации старшего колонны и сообщите о ваших неприятностях!