Войдя в прихожую и взяв продолговатый предмет, обернутый в плотную бумагу, я понес его в комнату, на заранее приготовленное место. Сдернув бумагу, взору предстала красивая антикварная рама из красного дерева. Само же зеркало было отменное, и казалось, тонкой грани отражающего стекла не существует. Сев на обычный круглый офисный стул, позаимствованный от моего компьютерного столика, мне оставалось только ждать.

Минуты испарились, и в глубине комнаты старинные часы пробили полночь. С последним ударом мои отражения стали меняться. Луна настойчиво пробиралась сквозь задернутые шторы, пытаясь подсмотреть, и стать частью происходящего, а я сидел и ждал. По левую руку от себя уже можно было увидеть обреченного Падшего с серыми крыльями и когтистыми руками. Постепенно менялось и отражение справа: сначала потрескались губы, выдвинулись глазные зубы, с каждой секундой кожа бледнела, приобретая серый оттенок. Под глазами образовались круги, щеки впали, глаза налились кровью. Но начальная красота никуда не исчезла, даже в этом уродстве я видел собственный шарм и тонкую грацию.

Оглянувшись назад, я удостоверился, что там нет отражения, только комната. Соблюдая собственные традиции, зеркало позади меня упорно не хотело показывать никаких отражений любых живых существ. Оно отказывало мне даже в тенях. Но взгляд мой был прикован не к нему, а полностью отдан новому зеркалу, прожившему не один век — новым оно было только для меня. Отражение в нем не менялось, а лишь смотрело на меня и двух спутников с еле заметным испугом. Я знал, что по ту сторону я боялся, но упорно не хотел этого показывать.

— Приветствую, господа! — громко и даже немного торжественно мой голос нарушил царящую в комнате тишину.

Падший (или Обреченный — так я его иногда называл), сложил крылья и сел прямо на пол. Черные кожаные штаны, такая же жилетка, босые ноги и длинные до плеч волосы. Он обладал такой же серой кожей, как и его собрат в зеркале напротив. Больше никакой одежды, хотя надо признать, иногда на нем можно было заметить черную бандану.