И старший снял Овчарникова с выступления, подчистую снял - и с сотни, и с двухсот и даже с эстафеты, сообщив в официальном заявлении, что спортсмен внезапно заболел. Овчарников затаил обиду. Ходил все время мрачный, на стадионе появлялся не каждый день и даже в вечер перед отъездом не явился на прощальный банкет. Уехал в Венецию просто погулять. Он понимал, конечно, что за такую прогулку по головке не погладят, но ему уже было все равно. И он поехал. И вернулся к самому отлету, когда ребята решили, что он остался, а старший успел проклясть все на свете и в первую очередь себя.
В Москве с Овчарниковым разобрались быстро. Никаких споров, никаких комиссий - просто исключили из сборной и из института. Вот так все и закончилось.
- Да нет, погоди, Панкратыч, - не согласился я. - А за границей? Неужели Вайнек никого больше не пытался учить анизобегу?
- Сейчас расскажу, - пообещал Панкратыч. - Налей-ка мне чаю, Клюква.
Клюквин взял громадный серебристый термос и налил в кружку душистого чая, со свежей малиной и смородиновым листом, - нашего, фирменного. Панкратыч отхлебнул и блаженно зажмурился.
Мы сидели в предбаннике, завернувшись в большие махровые полотенца с яркими полосами. Только на Машке был купальный халат. Шикарный такой халатик фирмы "Тайгер". "Тигер", как говорил Клюквин, упорно, не признавая английского произношения, чем всегда крайне раздражал Панкратыча.