Музыкант улыбнулся еще шире, открывая ровные белые зубы.

— Я не крестьянин, — добродушно возразил он, — и не из вашей дистрады. Я — пастух с гор Южной Тригии, и я вам кое-что скажу. — Его насмешливые глаза обежали всех сидящих за столом. — Стадо овец может поведать о людях больше, чем некоторым из нас хотелось бы думать, а козы сделают из вас философа быстрее, чем жрецы Мориан, особенно если гоняться за ними, я имею в виду, конечно, коз, ночью в горах под дождем и раскатами грома.

За столом раздался искренний смех, напряжение спало. Адриано безуспешно попытался сохранить суровое выражение лица.

— Так как — по рукам? — снова повторил пастух, дружелюбно и спокойно. Адриано спасло от необходимости отвечать, а нескольких его друзей — от разочарования и потери денег появление художника Нероне, еще более поспешное, чем появление вестника с пером на шляпе.

— Альберико дал разрешение! — провозгласил он, перекрывая гомон в «Паэлионе». — Он только что издал указ, что ссылка Сандре закончилась с его смертью. Тело герцога будет выставлено для торжественного прощания в старом дворце Сандрени, а потом его похоронят со всеми почестями, со всеми девятью обрядами! Если, — тут он сделал драматическую паузу, — если жрецам Триады разрешат участвовать в церемонии.

Адриано с трудом мог ухватить скрытый смысл сказанного — с молодыми, чересчур импульсивными поэтами это случается сплошь и рядом. Но ведь происходят великие события! Его взгляд почему-то снова вернулся к пастуху. Выражение лица тригийца было добрым и заинтересованным, но вовсе не торжествующим.

— А, ладно, — произнес пастух, печально качая головой, — наверное, моя правота служит мне компенсацией за бедность — боюсь, это история моей жизни.

Адриано рассмеялся. Он похлопал толстого, задыхающегося Нероне по спине и подвинулся, освобождая место для художника.

— Да благословит нас обоих Эанна, — сказал он ему. — Ты только что сэкономил себе больше астинов, чем у тебя есть. Я собирался занять у тебя, чтобы побиться об заклад, и проиграл бы после твоего известия.