Ночью наступил Новый год. Моя любимая девушка не пришла, потому что я так и не вспомнил, как ее зовут. Я сидел один перед телевизором и чокался шампанским с экраном. На третьем тосте экран разбился, вспыхнув ослепительным светом, и Новый год прошел мимо по соседней улице.

– Тикли! – позвал я.

Тикли высунулась из стеклянной дымящейся дыры, где только что танцевала Майя Плисецкая. На тикли было короткое вечернее платье, а ее зеленоватый глаз смотрел на меня простодушно и доверчиво, как новорожденный слоненок.

– Тикли, посиди со мной, – попросил я. – Ты меня понимаешь?

Она написала чем-то на стене: «Я тебя понимаю».

– Скоро они научатся тебя наблюдать, – сказал я.

«Пусть попробуют!» – храбро написала тикли.

– Тикли, дай я тебя поцелую! – обрадовался я. – Ты молодец, тикли!

«Ты тоже молодец, – написала она. – Целоваться не надо».

Я налил ей шампанского, и тикли отхлебнула глоточек. Видимо, она делала это впервые, потому что ее глаз сразу заблестел, и тикли стала летать по комнате быстро и бесшумно, оставив свое вечернее платье на диване.

– А кто еще умеет тебя видеть? – спросил я осторожно.

«Никто, – написала тикли. – Только ты! Ты! Ты!»

– Это значит, что я умнее Михаилуса? – спросил я.

«Ух, какой ты глупый!» – радостно написала тикли.

Она почти вся истратилась на последнюю надпись, которая осталась гореть на стене зеленоватым светом. От тикли остался небольшой кусочек, вроде драгоценного камня, и я сказал:

– Тикли, ты больше со мной не разговаривай. Давай помолчим…

Потом я протянул к ней ладонь, и тикли опустилась на нее, как светлячок. Я осторожно зажал ее в кулак, и мы уснули вместе.