Ката перекатилась на спину, руки заложила под голову. Ну сколько, в самом-то деле, разговаривать можно? Дождь на них, что ли, наслать? Татка рассердится… А Ката его сердить не любит, хотя он ее и пальцем не трогает. Раз только и досталось – когда зимой пыталась на бондаревых сыновей Морену заговорить. Татка тогда испугался – Ката знает, почуяла – да с испугу вожжами… До сих пор вспоминается. Конечно, не его же головой в сугроб засунули… А потом спрашивал долго: кто научил, да кто научил? Ката наконец, кулаком размазывая слезы, проревела: “Сама!”. Татка сразу какой-то старый стал, всю долгую зимнюю ночь за жбаном просидел. Даже мельника на порог не пустил…

Глаза сами закрывались, и Ката, стараясь не шуршать соломой, села, обхватив руками колени. Не помогло это, и чтоб не уснуть, она снова стала слушать хмельной говор.

- …А епископ тебя, святой отец, не похвалит, не-ет… Вот узнает, что ты с колдуном наливку хлещешь, того и гляди, с нечистым – не к ночи будь помянут – обедню служить станешь – и не похвалит… Может, и расстриг бы он тебя, да стричь-то нечего, - мельник снова хохотнул. Патер только улыбнулся грустно. В самом деле, тонзуру уж и брить не надо – только редкие седые кустики по краям обширной плеши торчат…

- Вспомните притчу о блудном сыне: один раскаявшийся господу милей, нежели десять праведников. Витко, Витко, блудный сын, скорбит душа моя: такой человек умный да дельный, а в господа нашего Иисуса не веруешь, - перекрестился пьяно-истово. – Любомудрию сатанинскому да ворожбе предаешься, Витко, душа твоя заблудшая… А все равно люблю тебя, истинно, истинно тебе говорю… Ведь не веруешь, Витко?

- Отчего же… Верую, отец Николаус, только и других не забываю. Ибо сказано: воздавай богу богово, кесарю кесарево, дьяволу дьяволово, а мне мое отдай, и не греши.

- Ну, Витко! – мельник от восторга головой замотал. – Кабы не колдун, какой бы проповедник вышел, христовы гвозди! Налей-ка святому отцу по этому случаю, да и меня не забудь.