В тени, в ивняке, обнаружился не одноногий пьяница, а веснушчатый чумазый парнишка тех же лет, что и Ката. Сидит, губы надуты, руками колени обхватил, костяшки ободраны. Янка-байстрюк, Марыськин сын.

- Ты чего тут делаешь?

Вздрогнул, обернулся. Вместо холодной Морены в белом платье стоит по колено в траве худенькая светловолосая девчонка, дочь Витко-колдуна. Стоит, и на щеке царапина – кто ж виноват, что ежевика такая колючая? И тут же ощетинился привычно:

- А ты чего? Ворожишь да могилы раскапываешь?

- Вот, смотрю, чтоб мертвяки одного дурака не утащили… А чего это у тебя руки ободраны? Выкапываться трудно было?

- Спроси Яроша корчмарева, чего у него нос разбит.

- Чего не поделили?

Не ответил. Шмыгнул носом, отвернулся.

- А я тебя знаю. Ты Марыськи с выселков сын.

- Ну.

- А отец твой кто? Умер, что ли?

Вскочил, кулаки сжаты:

- Знаешь что…

- Не-а, не знаю. Расскажи, буду знать.

Странно, вроде, не смеется колдунова дочка… Сел опять, бросил коротко:

- Не было у меня отца.

Ничего, конечно, Ката не поняла, но решила не выспрашивать. Помолчала, потом тоже села рядом:

- А у меня мамки нет. Померла, говорят, когда меня рожала…

Нагнулась, поискала – вот она, жив-трава, на кладбище ее хоть косой коси. Тоже понятно, лучше всего на мертвых костях растет…

- Давай руку.

Янка поглядел исподлобья, но руку все ж протянул. Ката траву в ладонях растерла, к разбитому приложила, нужные слова пропела. Слова-то она давно знает – не учил никто, просто знает, и все, - только тут не в словах дело. Тут надо подумать правильно…

Янка зажившую руку долго разглядывал, на Кату круглые глаза вскинул: