И все-таки добрался Дорохин до родного "пгт Евдокимово", оставил

свои электронно-логические создания, понял, наконец, что они-то от

него не уйдут, а вот кое к кому можно и не успеть. Часто болеть

стала мама, жаловалась в письмах, просила вырваться хоть на недельку.

Дорохин ускорил шаги, отмахал еще полквартала и толкнул знакомую калитку. Дом стоял в глубине двора, за ветвистыми яблонями, распахнув окна, словно прислушиваясь. Мама вышла на стук калитки. Встала на крыльце, близоруко всматриваясь в Дорохина. Ломаясь углом, поползли вверх брови. Охнула недоверчиво: "Витюша?.. - а слезы уже заблестели, уже потекли, и задрожали губы. - Витюша! Приехал, окаянный..."

Давно растеклась темнота по евдокимовским улицам и пробили радиокуранты, а они все сидели у стола. Дорохин пил чай, а мама подкладывала и подкладывала варенье, и радость сияла в ее глазах, и Дорохину было легко и приятно, как после хорошей баньки, потому что он был дома, и все мамины жалобы на здоровье оказались простой хитростью, примененной для залучения под родной кров неблагодарного блудного сына. Они смеялись и говорили, говорили и смеялись, и на огонек зашла соседка, тетя Лена, помнившая Витюшку Дорохина еще со времен первых мокрых пеленок, и продолжались, продолжались разговоры...

- А что-то тихо нынче на "Бродвее", - заметил Дорохин, в очередной раз опустошив блюдечко с клубничным вареньем. - В наши времена веселее было, а?

- Э, в ваши времена! - Тетя Лена махнула рукой. - В ваши времена сколько ты с Борькой Шелепиным лампочек побил? А кто гонки на мопедах по ночам устраивал?