Невзглядов заерзал в кресле – снова пришел ему черед волноваться.

– Спокойно, Костя, – сказал Петрашевский, положив ему руку плечо. – Будущий воспитатель белкового должен обладать железной выдержкой.

– Какова высота стены? – спросил Коновницын.

– Шестнадцать метров, – сказал Суровцев.

Тобор осторожно потрогал средний – самым чувствительным – щупальцем острый как штык алмазный шип. Такими шипами была обильно усеяна почва у подножия стены. Видимо, он вычислял степень риск в случае падения со стены…

Наконец белковый поднялся на задние щупальца, его тело вытянулось и напряглось, словно струна. Казалось, он влип в скальную стену, в которую не унимающийся ураган продолжал швырять пригоршни колючего песка.

Несколько осторожных, ювелирно точных движений – и Тобор оторвался от земли и двинулся вверх по стене.

Теперь главную опасность представлял для него ветер, направление и силу которого в каждый последующий миг предугадать было невозможно.

Это было в высшей степени опасное предприятие: Тобора могло необратимо погубить одно-единственное неверное движение. Для него, не защищенного обычным панцирем и полем, падение на алмазные шипы означало мгновенную смерть. Белковый, конечно, осознавал это, тем не менее он упорно продолжал пядь за пядью продвигаться вверх.

– А вы говорите – Тобор осторожничает, – бросил Петрашевский, обращаясь к Невзглядову.

– Но какова память! – восхищенно воскликнул на весь зал альпинист. – Он запомнил каждое движение, которое я хоть раз показал ему.

– Не память, батенька, а запоминающее устройство, – буркнул Аким Ксенофонтович, наблюдая замедленные движения щупалец Тобора.

«Похоже, меня поразила та же болезнь, что и Тобора, – подумал Суровцев, преодолевая подступающую дремоту. – Сонная одурь какая-то…»

В попытке сосредоточиться он на несколько секунд прикрыл глаза, представил себе осеннюю тайгу, широко раскинувшуюся там, за куполом сферозала. В памяти выплыли любимые строки: