Том часто думал, что случится, если он не войдет в сомнамбулатор. Как он будет себя чувствовать? Охватит ли его паника? Всю жизнь он не знал ничего, кроме вторника, так, может, действительность среды обрушится на нет, как волна прибоя? Подхватит и швырнет на скалы чужого времени?

А если под каким-то предлогом он вернется наверх и спустится снова, когда поле уже включат? Тогда он не сможет войти: дверь его цилиндра откроется только по истечении определенного времени. Ну что же, он мог бы укрыться в общественном сомнамбуларии, расположенном в трех кварталах отсюда. А если остаться в своей комнате и дождаться среды?

Такое случалось, но человек, совершивший это без достаточно веских оправданий, представал перед судом. «Нарушение барьера времени» считалось преступлением, почти равным убийству, и виновных в нем подвергали сомнамбуляции. Одинаковый приговор ждал всех преступников — и здоровых, и умственно больных. Некоторые называли это консервированием. Законсервированный преступник неподвижно и бессознательно ждал, пока разработают научный метод лечения болезней мозга, неврозов, преступных наклонностей и прочих отклонений от нормы. Консервация.

— Как выглядит жизнь в среду? — спросил Том у мужчины, который из-за случайности оставался дольше.

— Откуда мне знать? Я был в сознании всего пятнадцать минут, а когда пришел в себя, находился в том же городе. Я даже не видел лиц людей со скорой помощи. Меня подвергли сомнамбуляции и оставили в больнице, чтобы мною занялась смена вторника.

«Со мной что-то не так», — пришел к выводу Том. Не так. Даже думать о таком — просто безумие. Перемещение в среду почти невозможно. Почти, но не совсем. Конечно, это потребует времени и терпения, но дело выполнимое.

Минуту спустя он уже стоял перед своим сомнамбулатором и слушал, как другие говорили: «До свидания!», «Салют!», «До вторника!». Мабель крикнула: