Я сглотнул. Картину он и впрямь обрисовал неутешительную, и крыть было нечем. Собственно, я затем их и вызвал… какого ж ляда тогда на душе теперь так погано?

— Но это же… это ведь мама… — сдавленно выговорила за моей спиною супруга.

— Ю-я, э ачь… э ачь, Ю-я…

— Видите ли, девушка, — мягко произнес очкарик, возвращая на лицо доброжелательную улыбку, — и традиционные религии, и современная наука не отождествляют некроба с человеком, из которого он возник. С точки зрения традиции речь идет о трупе, одержимом духами — и духами, как правило, недобрыми. С точки зрения науки — это не более, чем память тонкого тела, остаточные реакции биоэнергетики. Собственно, это ничто иное, как аналог сокращений мышц мертвого тела под влиянием процессов разложения. Тело, понимаете? Просто тело. Сороковой день давно прошел, сущность пребывает… ну, не мне судить, где, но определенно не здесь. Подумайте хорошо — разве будет с Вашей стороны уважением к матери позволить ее телу превратиться в гниющую, чавкающую, распадающуюся на ходу развалину? Это в лучшем случае. Это в том случае, если это тело не станет смертельно опасной тварью, которую все равно придется уничтожать.

— Хватит! Давайте сюда… вашу бумагу. Юль, тащи паспорт.

— Здесь, — указал мне пальцем очкастый, — и вот здесь, пожалуйста. Поздравляю, молодой человек. Вы сделали абсолютно правильный выбор, поверьте, о нем не придется жалеть.

Да? Тогда какого черта я жалею о нем уже сейчас?! Ведь все же разобрано, все разъяснено — и проблемы, и опасности, и то, что это только тело…

Но протянутую руку я все же пожал. Человек делает работу. Работу, из-за которой я, именно я его сюда пригласил. А мои чувства — это мои проблемы, и нечего их перекладывать на других.