Именно так, — сказал он про себя, наполовину в шутку, наполовину всерьез. — Полумеры меня не устраивают.

И эта мысль окончательно привела его в себя.

Он открыл глаза. Смутно вспомнилось, что он здесь находится уже некоторое время, периодически то просыпаясь, пусть не полностью проваливаясь в сон, забытье.

Тесная камера, просто конура с наклонным потолком, — очевидно, наверху была какая-то лестница: он припомнил стук каблуков по металлу шаги людей, снующих вверх и вниз, в тусклом свете Калли увидел, что на полу валяются три матраса из пенорезины, занимая почти всю площадь пола.

На одном из матрасов лежал он сам. Он располагался у стены противоположной от входа. Матрас у открытой двери был пуст. На матрасе, лежавшем посередине, скрестив ноги, словно у костра. — Калли сам бывало любил так сидеть, когда отправлялся на охоту в окрестностях Калестина, расположился худощавый, приятного вида пограничник. Сначала Калли казалось, что они одного возраста, пока он вдруг не заметил, к собственному изумлению, что волосы у того совсем седые.

— Легче стало? — спросил его седой.

Голос звучал негромко, воспитанного человека, и принадлежал владельцу первой пары охотничьих ботинок, которые видел Калли, лежа на полу, когда его вытолкнули из лифта.

— Легче, — ответил Калли, пораженный слабостью своего хриплого голоса: здорово они его отделали, все-таки!

Седоволосый крикнул.

* * *

— Тебе нужно было просто отдохнуть, — сказал он. — И едва — мы старались тебя подкормить по мере возможности. Но главное — покой. Покой излечивает почти любую хворь, если она вообще поддается излечению, и без всяких лекарств.

Это был голос учителя — приятный баритон, правильный выбор слов и очень красивое старопланетное произношение. Но принадлежал голос человеку в потрепанном костюме пограничного охотника, и поза его говорила о том, что человек этот не раз и не два сиживал у костров в лесной чащобе.