— Будьте с ним подобрей… — сказала она. Макдьюи вздохнул с облегчением и встал.

— Он ничего не почувствует. Вы правильно решили.

— Сколько я вам должна? — спросила миссис Лагган.

Врач заметил, как дрожат ее губы, и ему почему-то стало не по себе.

— Ничего не надо, — сказал он.

Вдова овладела собой и сказала с достоинством, хотя слезы мешали ей смотреть:

— Я оплачу ваши услуги.

— Что ж, два шиллинга.

Она вынула черный кошелек и положила монеты на стол. Рэбби, заслышав звон, поднял на секунду уши, а миссис Лагган, не оглянувшись на лучшего друга, пошла к двери. Шла она очень гордо и прямо, ей не хотелось при этом человеке быть глупой и старой толстухой. Ей удалось достойно выйти и закрыть за собой дверь.

Худенькие женщины горюют очень жалобно, но ничего нет жальче на свете толстой женщины в горе. Пухлому лицу не принять трагической маски, просто оно сереет, словно жизнь ушла из него.

Когда вдова Лагган появилась в приемной, все глядели на нее, а Энгус Педди мгновенно все понял и вскричал:

— О, Господи! Неужели с ним плохо? Что ж мы будем без него делать? Через кого переступать?

Здесь, со своими, миссис Лагган могла плакать вволю. Казалось бы, что такого — но вся очередь застыла, а на сердце Энгуса Педди легла какая-то рука и сжимала до тех пор, пока боль его не уравнялась с болью вдовы. Пришла наконец одна из тех страшных минут, когда священник не знал, чего же хочет от него Бог и что бы Сам Бог сделал на его месте.

Для Энгуса Педци Бог не был связан с мраком и скукой. И Творец, и тварный мир 

Толстая женщина плакала перед ним и утирала слезы, они текли по ее щекам и подбородку. Сейчас она уйдет и для нее начнется смерть.