Я проснулся с ощущением этой печали. Она была темна, плотна и лежала на мне тяжелым душным одеялом.

Я зажег свет и взял томик Чехова. В десятый, наверное, раз я перечитывал свои любимые рассказы, но сегодня они, как никогда, сжимали сердце, вызывали на глазах слезы. Если бы только рядом был кто-то, кому можно было бы излить душу, с кем можно было бы разделить страх, уменьшив тем самым его, к кому можно было бы прижаться, спасаясь от тяжкой печали...

К утру я понял, что заболел. Врач будет задавать мне дурацкие вопросы, а потом она наклонит голову и будет долго-долго писать что-то в истории болезни. А я буду смотреть на ее рыжие с сединой у корней волосы и ждать приговора. Скорей всего они уложат меня. "Что вы, что вы, это почти как санаторий,.."

Мне не хотелось в "почти как санаторий". Я позвонил Сурену Аршаковичу и попросил у него номер телефона счастливого одинокого бутафора.

Бутафор просыпал в трубку дробненький смешок:

-- Как же, как же, Геннадий Степанович, Сурен Аршакович говорил мне... М-да... А... вы на бильярде играете?

-- Ну, немножко,-- сказал я.

-- Отличненько, отличненько. Вы что сегодня вечером делаете?

-- Да ничего особенного.

-- Пре-екрасно! -- прокукарекал Александр Васильевич.-- Приходите к восьми в Дом кино, в бильярдную. Вы пройдете

-- Да будет вам известно, почтенный Александр Васильевич что я имею честь состоять действительным членом Союза кинематографистов.

Убей меня бог, чтобы я мог объяснить себе, почему вдруг ответил бутафору изысканной старомодной формулой, но она его ни сколько не удивила.

-- Конечно же, конечно же, экую глупость я сморозил! Конечно же, такой известный сценарист -- и вдруг я задаю смешной вопрос! Совсем старик спятил...

Без четверти восемь я уже был в бильярдной.

-- Будете играть? -- с привычным отвращением буркнул маркер.