Факелы, воткнутые в землю, создавали в ночном тумане зону размытого, переливчатого света, окружающего их лодку. На земле эта неуклюжая махина вызывала сомнения в том, что вообще способна производить какие-либо действия. И в то же время в ней читалась законченность и строгость, так что Ростик даже языком поцокал – это был самый совершенный инструмент, которым Полдневье пока наградило человечество.

На тонкой и гулкой обшивке выступили пятнышки росы, по которым не составляло труда догадаться, что скоро грянет Солнце. Ростик провел рукой по плавно закругленным серым листам. Внезапно ему показалось, он уже видел этот материал – странную смесь мягкого металла, который вполне неплохо ковался в холодном виде, как алюминий, и твердого чугуна – его серая окраска делала лодку незаметной на фоне низкого неба Полдневья, а тонкие разводы зелени разных оттенков «размазывали» форму лодки.

– Ким, – позвал Ростик друга, – ты не знаешь, из чего губиски эту обшивку сварганили?

– Какая разница? – Ким не выспался и зевал всю дорогу, пока они шли сюда от аэродромных казарм.

Ким жил в казармах, практически не заявляясь домой после гибели матери и сестер во время недоброй памяти войны с насекомыми, получившей название Рельсовой. На аэродроме он ел, спал, даже мылся в общей бане и стирал одежду, хотя, вероятнее всего, это не занимало много времени – помимо пары комбинезонов, портянок и солдатских кальсон, имущества у него не было. Лишь в долгие полеты приходилось еще брать тяжелую куртку, но это случалось не часто, вот как сегодня, например. Кстати, решил Ростик, это может быть серьезно.

– Ким, ты чего в куртке?

– За рычагами куртка не нужна, так работаешь, что греешься, словно лесоруб своим топором. Но если летишь далеко, да еще не один, и хочешь заставить работать салагу вроде тебя, без куртки не обойтись. Там же холодно, – его грязноватый палец указал во тьму над ними, повторив жест пророка с какой-то картины.