Послышался щелчок и короткие гудки в телефонной трубке. Мери осторожно положила трубку, зачем-то вытерла о скатерть руку, потом поняла, что не только рука, но и спина ее покрыты липким холодным потом. Она неуверенно, словно слепая, подошла к большому зеркалу, висевшему в простенке. Внимательно посмотрев на себя, она достала из сумочки ключи от машины и, подержав их в руке, будто взвешивая, быстро вышла из комнаты.

Вернувшись домой через три часа, она помыла и поставила в гараж машину, приняла душ и, закутавшись в махровую простыню, поднялась к себе в спальню, оставляя мокрые следы босых ног на лестнице. Встретившегося ей внизу Гарри она просто молча обогнула, не обругав против обыкновения. Мери чувствовала себя настолько разбитой, что, упав на покрывало, не вытираясь, мгновенно заснула. Разбудил ее гонг в прихожей. Решив, что это приехали за Гарри из интерната, в который она накануне договорилась его поместить на постоянное жительство и внесла плату за первый год, она накинула халат, спустилась вниз, на ходу завязывая пояс, и открыла дверь. В прихожую уверенно шагнул приземистый мужчина.

– Добрый день, миссис Иннес, вы меня помните? Я, Харви О'Нил, начальник городской полиции.

– Да, мистер О'Нил, конечно, я вас помню. Вам почему-то очень не понравилось, когда я сказала, что муж рассказывал мне о вас. Почему?

– Потому, что я очень хорошо знал, что именно мистер Иннес мог сказать обо мне своей жене.

Мери вспомнила, как Роберт однажды пренебрежительно отозвался о начальнике полиции: «Нищий ирландец, хорошо знающий свое место. Я сделал его тем, кто он сейчас есть, и он за это предан мне не меньше Джерри».

Но Мери и Роберт не знали Харви О'Нила близко и не подозревали, какие мысли гложут его всю жизнь.

О'Нил был восьмым ребенком в бедной ирландской семье. Его мать, убежденная католичка, не признавала контрацептивов и, хотя семья еле сводила концы с концами, продолжала беременеть чуть не каждый год.