— Ах вы, спящие бандерлоги! А ну бегом сюда! — мягко пожурил он молодое поколение. — Я вам сейчас вставлю заряд бодрости!

Но когда лейтенанты поняли, что разоблачены, и несмело вышли из-за угла, у старпома отпала челюсть. Вдоль строя прокатилось заразительное лошадиное ржание. И было от чего.

Под руки лейтенанты тащили периодически брыкающегося в попытке встать на ноги доктора экипажа, старшего лейтенанта Артема Петрова. Фуражку доктора они держали в руках, а чтобы как-то прикрыть поток душевных излияний, громогласно разносившихся на весь гарнизон, ему заткнули рот его же галстуком, свернутым в аккуратный рулончик. Взгляд Артема бешено метался вокруг в тщетной попытке определить, где он находится. По его щекам в пять ручьев текли обильные слезы. Лейтенанты напряглись и, стараясь хотя бы приблизительно придать доктору вертикальное положение, вывели его перед строем. Но тут Артем наконец справился с галстуком и, смутно разглядев перед собой командира, заголосил басом, как наемная плакальщица на поминках:

— Я же ее люби-и-ил! У меня же любо-о-овь!

— Так! — брезгливо скривившись и оглядевшись в поисках нежелательных свидетелей, произнес командир. — Кантуйте это тело на наш круизный лайнер. Да побыстрее. А я с ним в море разберусь!

Дмитрий Николаевич настороженно оглянулся: сейчас должен был приехать командир дивизии. А происшествие с доктором — дело, хотя и неприятное, но внутриэкипажное, считай, семейное, и знать о нем комдиву совсем не обязательно.

Доктора поволокли к трапу, перекинутому на борт лодки, с натянутым с двух сторон брезентом с надписью — «Дмитрий Новгородский». Пересчитав носками полированных докторских туфель каждую ступеньку, они скрылись в рубке. И вовремя. На причал выкатился уазик комдива.

— Становись! — выкрикнул командир. — Равняйсь! Смирно!

Из уазика выбрался командир дивизии, контр-адмирал с милейшей для флотоводца фамилией — Любимый. Следом за ним показался седой старичок в режущем здесь глаз гражданском пальто и шляпе.