Я невольно завертел головой, как бы пытаясь со стороны обнаружить - где же я-то, когда председатель голосом Левитана известил: "Что же касается дипломного сочинения..." - и моя фамилия закачалась на краю бездонной качаловской паузы. Аудитория ухнула. Я обомлел. Зачли диплом за кандидатскую? Вряд ли. Не то настроение у комиссии. Не припомнят здесь таких случаев. Так, прямо... Два?! Провал на защите... небывало... дожили... "то комиссия не пришла к единому мнению об оценке, - включился председатель обличительно, - и постановила назначить дополнительного оппонента, с тем чтобы провести повторную защиту!"

Мои однокашники, работающие сейчас в университете, говорят, что подобных случаев на их памяти не было больше.

Мнения членов комиссии, как я узнал позже, охватили полный диапазон: от "отлично с рекомендацией в аспирантуру" до "неудовлетворительно".

Дополнительным оппонентом оказался ни больше ни меньше тогдашний директор Пушкинского дома.

После повторной получасовой перегрызни комиссии за закрытыми дверьми, когда прочие защитившиеся обрушились на меня с руганью за нервическое ожидание по милости моих изысков (комиссия, впрочем, сводила собственные научные счеты), я поимел нейтральную четверку. После чего директор Пушдома с заведующим кафедрой отечески обсели меня и полчаса усовещивали в формализме, объясняя, почему отказался Эйхенбаум от "Как сделана гоголевская "Шинель".

И я понял, что не судьба мне принадлежать к счастливцам, которые занимаются вещами понятными и приятными всем, или хотя бы всем коллегам.

Через год, подав свои рассказы на конференцию молодых писателей Северо-Запада, я подвергся двум полным разносам и двум замечательным восхвалениям (как нетрудно подсчитать, нуль в итоге). Но вынесенной за скобки осталась первая фраза руководителя семинара, подтвердившая мои подозрения: "Никто никого никогда писать не научит". Так что польза была.