...Жесткая молча показала Тиму на вход в пещеру: Они там, внутри. Берем их тепленькими, сытенькими, размякшими. И сделала еще один недвусмысленный жест, резанув себя по горлу ногтем большого пальца: дескать, кончаем сразу, нечего возиться! Тим недовольно поморщился и энергично подвигал тазом вперед-назад, будто сношая кого-то: мол, а позабавиться?! Жесткая погрозила ему кулаком и плавно огладила себя по бедру: дескать, тебе мало меня, что ли?! Тим закатил глаза, но согласно кивнул. Предпочел не нарываться, значит.

А изнутри продолжало доноситься негромкое, приглушенное каменными сводами пение беглецов. Девичий голосок смолк, пока преследователи обменивались жестами, но теперь грустную песнь юной марувианки сменил голос файги-анца. Женщина и мужчина, подкравшиеся ко входу с двух сторон, замерли и переглянулись изумленно. Парень пел не на родном ему языке, как девушка на марувианском; пел он на языке самом что ни есть чужом - для него. На космическом русском.

Привет, малыш...

Я тебе пишу в твоей тетради:

"Привет друзьям, привет

Подружке Наде,

Привет, Париж".

Я так устал писать,

Как школьник, без помарок,

Менять дыханье губ

На клей почтовых марок.

Прости, малыш, прости, малыш...

Который день идет,

Как я тебя не вижу!

Который день идут дожди

У вас в Париже!

Дождись, малыш...

Мне бы только день

На воле,

Мне бы только час,

Я буду доволен,

Ищи ветра в поле!

Проходят дни,

И ждать нет времени,

Вот только я

Все время не в доле...

На то божья воля!

Привет, малыш...

Здесь в глазах

Усталость и тревога,

И из толпы, как ведьма,

Смотрит безнадега.

Забудь, малыш,

Мне надоело от тоски

Ходить по краю,

Я твердо верю в то,