А убежать хотелось, особенно после того экстравагантного приключения прошлой зимой, когда они все-таки выдернули меня из иллюзорной пасторальной тиши и, бросив в самое пекло, заставили вновь работать во имя и на благо. Чего? Я не успел понять, я тут же выкинул все из головы и вернулся к роману. Между прочим, титанический этот труд начат был ещё в девяносто шестом в Ланси, под Женевой. Далеко не закончив русского варианта, я уже стал перетолмачивать первые главы романа на английский — сам не знаю, для чего, так, хохмы ради, серьезное понимание пришло позже. Однако большую часть последнего, как и предыдущего года я прожил — Татьяна была права — в Германии.

И вот теперь она попрекнула меня и Берлином, и романом. Оказывается, у нас у всех есть миссия, про которую никак нельзя забывать. Ах-вах!

— Хорошо, Верба, — смирился я, даже не пытаясь больше возражать ей.

Впервые с момента нашей встречи я назвал её этим условным именем, как бы подчеркивая наше взаимопонимание и «братство во Причастности».

— И что же мне надлежит теперь делать? Опять руководить?

— Нет, Ясень, — сказала Татьяна, — руководить не надо, как и раньше, впрочем. Надо просто найти ответ.

— На все вопросы сразу, — предположил я почти всерьез.

— Лучше на один, но самый главный, — она грустно улыбнулась и вытащила из маленькой сумочки дискетку в прозрачной твердой упаковке.

О, дьявол! Дискетка была черная с золотом, фирмы «Макселл».

— Та самая? — решил уточнить я, хотя уже понял наверняка и сразу: это именно она.

Верба кивнула.

— И зачем же ты таскаешь с собой такое сокровище?

Темнеющий на глазах океан вдруг заворчал глухо, тревожно, и, как мне показалось, злобно, а притихшая было стрельба за горами вспыхнула с новой силой, автоматы застучали ближе и чаще. Татьяна терпеливо дождалась относительной тишины и ответила: