– Или вот, - увлекся Мефодий, - был у меня машинист однажды молодой. Весь в железках ходил: куртка прозаклепанная, штаны в булавках и на каждом, почитай, пальце по кольцу с черепами. И на голове платок с ведуньиными буквами...

– Бандана, - важно уточнил работоустроитель.

– И цельный день музыку слушал через железяки в ушах. Иногда мимо остановки проезжал даже, как заслушается: пассажиры кричать давай, а он и не чует. Или встанет на остановке, двери пораскроет, а чтоб дальше ехать и думать забыл. Я его щекотать, а он и этого не замечает. Так, бывало, и стоим. А музыку эту взял я как-то послушать: вначале ничего не разобрать - то ли лязгает что, то ли грохочет. Всякий шум не в лад, как в разбитом трамвае на старых рельсах. А поверху людик кричит, да все так тоскливо, из самого нутра.

Архип Тимофеич подпер морщинистую щеку ладошкой - заслушался.

– А после стал чуять потихоньку: вон пиликнуло что-то, а там загудело, как ветер в трубе. А вон и прозвенело тоненько, будто птичка сосульку на лету задела. Музыка...

– Хорошо говоришь, - покачал головой Архип Тимофеич. - Ты, Мефодий, чаю не хочешь? У меня чай духовитый, со смородинным листом.

– В городе собирали, лист-то?

– Обижаешь, Мефодий. Мне свояк-сарайный из деревни пересылает.

Начальник проворно сгреб бумаги на край стола, выставил пузатый самовар, чашки в синих горохах, плеснул кипятку. Густой смородинный аромат поплыл к потолку, заставив расчихаться шебуршаллу-плесенюку на шкафу.

– Или вот еще, был у меня под началом трамвай замысловатый: пока все двери не закроет, не едет.

– Серьезно? - удивился Архип Тимофеич.

– А то. Констр... стуркция такая. И вот, представьте, дверь у него сломалась - сама не работала, только снаружи руками и можно закрыть. Ну, машинист мой ее и не трогал. Так ведь на кажной остановке находился людик, что закрытую дверь отжимал. Тут и начиналось: машинист мой кричит, пассажиры в ответ, тот людик, что дверь открывал и того громче. А все одно - пока обратно дверь не задвинут, не поедут. Так по четверти часа и стояли - ругались.