Он смирился с жизнью без цели. С жизнью учителя рисования в школе. Он учил рисовать детей, чьи представления о красоте определялись киноафишами и рекламами дезодорантов, чьи боги таинственным образом обитали в черных дисках, извергая полные страсти и муки крики по велению всемогущей иглы, чьи взгляды на жизнь выражались в терминах чековой книжки, быстрых машин, наркотических оргазмов и гипноза загородной виллы. Он смирился с жизнью бесцельного ожидания, простого выживания, нарушаемого только постоянно повторяющимися проблемами пустых вечеров, выходных, отпусков и, иногда, болезни.

Нет, он не жил в прошлом. Но он не жил и в настоящем, и не имел каких-либо надежд на будущее. Раз за разом он думал о самоубийстве... и раз за разом не мог на него решиться.

Теперь, один-одинешенек в парке Кенсингтон, когда февральский вечер окутывал его, словно саван, Ричард Авери начинал надеяться, что его подавленное настроение продержится хотя бы еще немного. Глядишь, тогда он на что-нибудь и решится.

Но, к сожалению, он прекрасно понимал, что этого не произойдет. Он всего-навсего унесет эту глухую боль обратно в свою квартиру. А потом он совсем поправится, или во всяком случае наберется сил, и снова отправится в школу за очередной анастезией обучения.

Он как раз и думал обо всем этом, когда, повернувшись, среди мокрой полузамерзшей травы, увидел кристалл.

Этот кристалл лежал на траве, маленький, белый, светящийся. Поначалу Ричард Авери решил, что это кусочек льда или большая снежинка. Но ни лед, ни снег не могут светиться, а кристалл пылал, словно замороженный пламень.

И вдруг Авери понял, что этот кристалл - самая прекрасная вещь на свете. Он наклонился и протянул руку. А потом - ничего. Ничего, кроме тьмы и забвения. Так за какую-то долю секунды был уничтожен мир Ричарда Авери.