Конечно, это вело к тому, что пауканин излучал, но не вредные излучения, а фотоны, причем в большом количестве и его можно было использовать вместо ночного фонарика и даже читать газету при вырабатываемом им свете.

По окончании обеда мы с лошаком прошли в свою каюту и обнаружили в ней незванных гостей, которые расположились на потолке вверх ногами, закутавшись в кожаные перепончатые крылья. Произошло короткое объяснение и недоразумение выяснилось. Оказалось, что летучие мыши, будучи подслеповаты по природе, спутали каюты. Попискивая извинения и прижимая крылья к грудной пластине, летучие мыши покинули каюту.

Айхо расположился в своем стойле, взявшись за сочинения Горциса. Раскинув книгу, он непроизвольно облизнулся на портрет автора, вздохнул и принялся за чтение, шурша страницами и изредка облизывая копыта.

Я выпустил пауканина под стол и он тут же принялся за свое кружево. Я начал читать Гарднера, но чтение это было пустой тратой времени, ничего не шло мне в голову. Отложив книгу, я задремал.

Проснулся я от сдавленного испуганного ржания. Спросонья я не понял, в чем дело. Оказалось, что увлеченный пауканин добрался до стойла лошака и оплел своей сетью кормушку. Айхо, увлеченный чтением, потянулся мордой к кормушке и, разумеется, наткнулся на охотничью нить, которая сразу же прилепилась к его нижней губе. Айхо заметался. Пауканин, напуганный негодующим ржанием лошака, потерял дар речи, забился под стол и выглядывал оттуда, нервно поводя жвалами.

Я помог лошаку выбраться из паутины. Пока я занимался этим, мой сон окончательно развеялся. Освобожденный лошак возмущенно передернул кожей на крупе и заявил, что, по его мнению, оплетать паутиной кормушку по меньшей мере бестактно. Я согласился с ним. Пауканин принес лошаку свои извинения, присовокупив, что на необдуманный поступок его толкнул инстинкт. Против этого было трудно возражать.