Однако, несмотря на постоянное принуждение, он чувствовал себя неплохо. Седативные вещества и прямое внушение создавали ощущение счастья. И тем не менее он был полон решимости вырваться на свободу из этого биохимического Эдема. Все эти трюки, манипуляции, невидимая сеть, удерживавшая всех пассажиров в рамках заданного извне распорядка, — он не собирался со всем этим мириться. За завтраком Амадея несколько раз словно невзначай касалась его руки, заглядывала в глаза. Однако он был погружен в свои мысли и почти на замечал ее робких знаков. Она также была частью системы, орудием неведомых хозяев корабля, и Курту было стыдно, что он воспользовался ею вчера.

А день все тянулся, пустой и одновременно заполненный, не оставляя времени подумать, проанализировать события, принять самостоятельное решение. Эта вынужденная пассивность бесила Курта. Снова и снова он повторял про себя, что не привык к такой жизни. Но возможно он лукавил? Годы проведенные в библиотеке — был ли это свободный выбор? Или он скрывался, убегал от самого себя? Или, наоборот, собирался с силами перед решительным шагом?

Память отказывалась помогать ему, но в конце концов сейчас это было неважно. Сначала нужно было вырваться из этого безумного санатория.

С одной стороны, у него было достаточно времени для размышлений — на концерте, в Бельведере, во время пассивных упражнений, голографического сеанса или медитации. Но с другой стороны, программа как нарочно была составлена так, чтобы прогнать из головы пассажиров любые мысли. Режим дня захватывал их, как могучий поток, и отбивал всякое желание плыть самостоятельно. Казалось, любая попытка противоречить системе заранее обречена. И все-таки Курт собирался попробовать.

Во время обязательного отдыха после 18 часов в каюту зашел андроид, чтобы принести новый кусок мыла, и Курт предпринял первую попытку:

— Я могу поговорить с капитаном? — спросил он Антропуса.