Какой восторг! Какая радость! Курт сам поражался эйфории, которая завладела им. Он различал легкий шорох, слабые потоки воздуха, идущие откуда-то сверху, чувствовал сладковатый запах.

В зале вновь появились движущиеся тележки. Мужчины в голубом и женщины в розовом вставали на них и уносились куда-то вдаль. Курт и Амадея последовали за ними. Тележки доставили их в помещение со множеством кабинок, в каждой из которых находилась удобная кровать вроде той, которая была в каюте Курта. Когда пассажиры улеглись на мягкие пористые ложа, двери автоматически закрылись. Курт чувствовал тяжесть в желудке после еды, неприятное напряжение во всем теле. Стены кабинки светились мягким молочно-белым цветом, постепенно белизна густела, появлялись серые оттенки, как будто в кабинке наступали сумерки. Зазвучала музыка — чистые, звенящие тоны, в такт которым на потолке и стенах начали танцевать разноцветные блики. Сначала танец был свободным, даже немного беспорядочным, но потом в движении пятен стала угадываться некая закономерность, они складывались в орнаменты, которые становились все сложнее, все строже и утонченнее.

Этот танец затягивал, гипнотизировал. Курт не спал — напротив, он чувствовал, что его сознание становится предельно ясным и одновременно свободным от напряжения, от желаний и сожалений, что он может полностью отдаться этому мгновению, насладиться высоким искусством.

Между тем его ложе слегка покачивалось, будто покоилось в могучих добрых руках, под мягким покрытием ходили волны, массируя мышцы пациента, заставляя их ритмично сокращаться и расслабляться. Этот массаж был очень нежным и осторожным, однако Курт ощущал в теле необычайную легкость — казалось, что оно одновременно лишилось костей и до самой мельчайшей клеточки напиталось энергией. И для этого вовсе не нужны многодневные изнурительные упражнения, все происходит лишь благодаря чужой доброй воле, чужой заботе…