— Там, в холодильнике, — пиво и креветки, хорошие креветки, большие, уже чищенные. Ты поешь… — И вдруг вскинулся: — А коли арестуют?..

— За что?

— Они знают — за что.

— Они знают, а я нет. Не бери в голову, Тит, арестуют — принесешь передачку. Встанешь в пикет на Лубянке. С плакатом: «Свободу Ивану Ильину, узнику совести!» Найдешь корреспондентов Би-би-си, «Голоса Америки» и «Радио ЮАР» и наговоришь им про права человека. Схавают на раз… Не те времена, Тит, Гитлер аж в пятьдесят втором помер, на дворе, Тит, развитой национал-социализм, плюрализм и демократия, а в концлагерях сейчас только урки срока тянут, политических давно нет…

— Ага, точно, политические в психушках маются, это, блин, тоже не сахар…

— А все ж не зона…

— То-то ты в зоне бывал, не вылезал прям… — уже опять умиротворенно. — Так ты точно ко мне после смены?

— Точно.

— Ладно, я высплюсь хоть, а то пива пережрал, перекурил тут, перетрухал из-за тебя, полны штаны… Позвони, если что.

— Если что, позвоню.

Смотрел на закрывшуюся за Титом дверь, думал: а ведь прав он, ясновидец, что-то они нарыли, зря интерес проявлять не стали бы.

— Что-то они нарыли, — сказал Ангел.

— Что? — спросил Ильин.

— Знал бы, сказал бы. — Ангел, похоже, не особо волновался — не то, что Тит.

— Ты ж с утра чего-то про околоток плел.

— Не плел, а предвидел, разные совсем вещи. Я вон и авто предвидел. Ведь предвидел, скажи?

— От твоего предвидения — одни хлопоты. Никогда ничего заранее не объяснишь! Сказал бы: берегись «мерседеса» на мосту, в такое-то время. Я бы и оберегся. Без лишней нервотрепки. А ты — в последнюю секунду… И всегда в последнюю секунду, всегда не по-человечески. Вот, например, что это значит — паром я обварюсь?