— Иди, — только и посоветовал Ангел. Ильин поднялся, стоял — будто в растерянности. А и в самом деле в растерянности был, в полнейшей.

— Как же так… — проговорил. — А дежурство? А котельная?

— За котельную не волнуйтесь, Иван Петрович. Туда уж и подмену вызвали. Да и вы, надеюсь, ненадолго…

Один из качков цепко ухватил Ильина за локоть, подтолкнул совсем не к выходу, а прочь от него — к дверке в другом конце зала, а та вывела случайных попутчиков в темноватый коридор — уже без хрусталя и березы, в заднюю часть квартиры, к черной, для прислуги, лестнице. По ней и спустились, никого не встретив, пятый этаж — невысоко, а у черного же подъезда во дворе около пластмассовых баков с мусором ждала обыкновенная «амбулансия», обыкновенная «скорая помощь», белый с красной полосой «мерседес» с двумя «мигалками» на крыше.

— Не молчи, — приказал Ангел. — Совсем опупел?.. Спроси, куда повезут.

— Куда поедем? — спросил Ильин, влезая в теплое нутро «амбулансии». — Никак в больницу?

Храбрился, потому что Ангел велел, хотя тряслось в нем от страха все плохо приделанное: сердце, желудок, поджилки всякие…

— В нее, — ответил один из качков, хлопая задней дверью и запирая ее на ключ. — Сиди тихо, убогий, живым останешься.

И пошел в кабинку, которая отгорожена была от санитарного салона белым непрозрачным стеклом, и белыми непрозрачными стеклами весь салон отделен был от живого мира. Тюрьма. А в тюрьме, как водится, койка, в данном случае — носилки.

— Ложись, — сказал Ангел, — теперь когда еще полежать придется.

Версия

Немцы убрали свою армию из Москвы, Петербурга, Пскова, Новгорода et cetera — как раз в пятьдесят втором, когда в Берлине вместо не в бозе почившего фюрера демократически возникли бундестаг и канцлер. Аденауэр, как ни смешно, его фамилия была, Конрад Аденауэр, большой любимец немецкого народа и немецкой промышленной элиты.