Ну, не помню я ничего, амнезия, так ведь врачи диагноз поставили — не сам придумал. Ну, прилетел я на этом самолете, допустим. Прилетел, сломался, упал, обгорел, потерял память. Логично. Так поднимите самолет — есть же у него бортовой номер! — пошарьте в своих компьютерах, найдите концы — аэродром приписки, часть, полк и скажите мне наконец, кто я! Если это мой самолет, значит, я — летчик, так? А если так, значит, я не только есть, но и был! Кем? Где? С кем?.. Это же шанс! Я от вас не вопросов жду, а ответов. Я устал быть Маугли…

— Неплохо, — прокомментировал спич Ангел. — В меру страстно, в меру взвешенно. Убеждает. Если б я не знал, что ты — летун, принял бы за актера… Ну и каких же ты ответов ждешь, Станиславский?

— Развернутых, — туманно сказал Ильин, сам довольный монологом.

И получил один — вполне развернутый:

— К великому моему сожалению, ваши вопросы останутся без ответов. Пока… — Гебист был — само сочувствие. Фигура горя. Тоже, кстати, актер несостоявшийся… — В памяти наших компьютеров нет бортового номера самолета, а значит, нет части, полка и нет вас. Вы, конечно, были, это факт, но вот где, кем, с кем?..

— Не понял, — настороженно сказал Ильин.

— Объясняю. Самолет, который мы, естественно, подняли, сделан не в России, не в Германии и даже не в Америке.

— На Марсе он, что ли, сделан? Или, может, в Южной Африке?

— А-а-а! — надрывно завыл Ангел, и Ильин всерьез взволновался. Похоже, вышла промашка. Похоже, исправлять ее поздно. Ангел всегда выл, когда было поздно, когда он, Ангел, не успевал заткнуть рот Ильину. — Фигец котенку. — Ангел оборвал фермату и деловито сообщил: — Сам подставился, сам и выбирайся.

— В самую точку! — торжествующе сказал Олег Николаевич. — Именно в Южной Африке. Скорее всего в Южной Африке. Иначе почему он маркирован знаком конструкторского бюро Микояна? А? Как вы сей факт объясните, Иван Петрович?