— Ты чего?

Рыжий прервал вопль и деловито сообщил:

— Молоко. Молоко и огурцы. Мочи нет совсем…

— Ну, беги, — разрешил Борода, все, по-видимому, поняв, и рыжий снялся с места и сразу исчез, вроде бы телетранспортировался. Как Ильин со своим «МИГом». — Понос у него, — объяснил Ильину Борода. — Обожрался, гад. Вы понимаете, Иван Петрович, с каким материалом приходится работать? Но другого нет. В революцию, любезнейший, всегда тянуло убогих, обиженных Богом и людьми, закомплексованных, ибо что может быть лучшим ключом к собственным комплексам, как не стихия революции, позволяющей тем, кто был никем, стать всем… — И эдак-то он за талию Ильина прихватил, мягко-мягко повел по ступенькам, тираду свою излагая, и ввел в прихожую, где помог снять куртку и повесил оную на оленьи рога, торчащие из стены. Олень, похоже, остался по ту сторону стены, проткнул ее с ходу да так и сдох, не выбравшись на волю.

— Как бы и мне здесь не сдохнуть, — праздно посетовал Ильин. А Ангел согласился:

— Болотом пахнет, чтой-то мне здесь не нравится.

— Из-под машины ты меня спас, паром я обварился — в «Максиме», что теперь по предсказанию? В околоток? — Ильин отлично запоминал прорицательства Ангела, привык запоминать, потому что они все — как один! — сбывались. Или не сбывались, если Ангел успевал вмешаться. — Или «Максим» и психушку в Сокольниках можно считать околотком?

— Не знаю, — сказал Ангел с сомнением в голосе. — Пожалуй, нельзя считать. Ресторан — это ресторан, а околоток — совсем другое… — Высказав сию мудрость, он предположил: — Может, это вот и есть околоток? А Борода — главный околоточный… — засмеялся. Закончил: — Бди, Ильин. Я с тобой.

Прозвучало, по-бухгалтерски отметил Ильин, вредное слово «революция». Рыжий дристун, оказывается, шел, шел и пришел в революцию, а ее, оказывается, Борода делает. И материала для делания не выбирает.