— Ангел, овладей ситуацией, — сильно заволновался Ильин (и все это, заметим, пока шли с Бородой по длинной прихожей до двери в комнату. Обмен информацией с Ангелом проходил на суперскоростях синапсической связи между нейронами — вот так мы завернуть можем! — ни одному гебе не засечь!). — Хранитель ты иль не хранитель? Что там за дверью, говори!.. — Нечаянно получились стихи. Но больное воображение рисовало и красивую засаду с базуками и автоматами типа «стэн», а во главе засады — давешнего гебешника с ядовитой улиткой типа эскарго во рту.

— Едят за дверью, — коротко ответил Ангел, вроде бы косвенно подтверждая наличие улитки. На стихи он внимания не обратил, чужд был высокой поэзии. — Жрут, хавают, берляют, вот и вся ситуация. А кто они — не понимаю. Для гебистов — слишком примитивны. Но, может, так надо — чтоб примитивны. Чтоб твое, то есть мое, внимание усыпить. А вот им всем!.. — В данный момент Ангел, имей он телесный облик, показал бы «им всем» известную фигуру оскорбления, но телесного облика он не имел, фигура осталась в воображении, а Борода толкнул дверь в комнату и вежливо (что ж они все такие вежливые — прям спасу нет! Что гебисты, что революционеры!.. Это-то и настораживало…) пригласил:

— Проходите, Иван Петрович. За столом никто у нас не лишний…

— Стоп! — рявкнул Ангел. — Молчи! Провокация!

Да Ильин и не стал бы дурачком восторженным реагировать на цитатку из древней советской песни про то, как широка страна моя родная и как золотыми буквами мы пишем всенародный сталинский закон. Да Борода, может, и не провоцировал его ни фига — так, к месту цитатку вспомнил. Ему — лет пятьдесят семь, из счастливого детства цитатка, намертво в памяти. Но Ангелу — данке шен. За бдительность… А за круглым столом, крытым льняной белой скатертью, да под желтым низким абажуром, да вокруг золотого (медного) пузатого электросамовара (Лансдорф унд Павлофф, инк., Тула) сидели соратники Бороды по р-революционной борьбе, конспираторы и мечтатели.