– Ага, – зловеще скалясь густо накрашенным ртом, произнесла она. – Опять собрался. И так уже весь дом ночными горшками уставлен, так все ему мало! Ну-ну…
И эмалированная утка с громом ударила его по своду черепа.
… – Полова, – промолвил престарелый пастух Попалло, помешивая прокисший плов. – Попадалово, пацаны.
– Что вы, дедушка. – нерешительно подал голос один из юных подпасков, – баранина-то, чай, свежайшая была.
– Что ты, сынок, о баранах знаешь… – вздохнул старец. – Вот покойная моя теща, та – да, та так разделывать умела! Принесет ей, помню, тесть барана с пастбища, та – щелк, и все! И нога – как огурчик. А потом…
– А что потом, дедушка? – горячо зашептали молодые пастухи.
– Потом-то? – переспросил Попалло и расправил желтые усы. – Потом известно что…
Договорить он не успел. Прямо из пламени скромного пастушьего костра на него вдруг поднялась его десятипудовая теща в бархатном очипке, полосатом халате и алых сафьяновых сапогах. В руке у нее была устрашающая баранья нога.
– Сгноил, Попалло, доньку мою! – горестно возопила она. – Заморил, урод гофрированный!
Баранья нога с размаху треснула дедушку Попалло по лицу, и он упал навзничь, зарывшись спиной в сочных кормовых травах. Подпаски, ринувшись поднимать внезапно потерявшего сознание патриарха, неожиданно замешкались и слегка оторопели – с юга на имение наплывала длинная, невероятно огромная серебряная рыба с золотым трезубцем на боку. Вот она остановилась над замком, и тонкое пение моторов перешло в гулкий рык – увенчанный четырьмя плавниками хвост воздушного корабля пошел зачем-то влево…