Наверное, потом это было бы тягостно — все время подчиняться, но пока давало блаженное чувство мыслительного отдыха. Трикстер устал от океана коварств и хитростей, который он щедро излил на Кимперию. — …Мы активизируем его комплекс размножения, — продолжал председатель, — и он будет вынужден сесть на первую попавшуюся планету, чтобы произвести и воспитать потомство. Этот цикл будет повторяться снова и снова — без конца.

Хвалынов вскричал:

— Нет! Я против этого! За тысячи лет Трикстер стал другим, каким — мы не знаем. Мы должны сначала выяснить, что он из себя сейчас представляет как уже разумное существо.

И Хвалынов убедительно погладил сбоку свою покрытую тугой лоснящейся кожей черепную покрышку.

— Ты против этого, а я против того, — смиренным тоном сказал председатель комиссии. — Каким же он может стать, если схемы хитрости и коварства вложены в его базовые программы, — примерно то, что у нас называется инстинктами? Ведь ты не можешь отменить у себя безусловный дыхательный рефлекс или пищеварительный?

К удивлению присутствующих, Главный аниматор Щец вмешался, склонив, как для бодания, суховатую седую голову:

— Могу отменить. И любое, так сказать, эмерджентное устройство может выработать комплекс мер, подавляющих фундаментальные эчзсстенциальные влечения…

— Загнал!.. Эк! — восхищенно крякнул председатель. — Но это все умные головные построения. А я предлагаю привести в действие программу размножения Трикстера. Этим мы потрафим нашим гуманистическим установкам — мне тоже не хочется уничтожать это выдающееся биоустройство — и одновременно сохраним нашу цивилизацию от возможных потрясений.

— Никаких потрясений не было бы, — упрямо сказал Хвалынов.

Председатель, медленно ступая, приблизился к диафрагме окна. Она послушно развернулась, открыв перед нестарым еще, сомневающимся человеком типичный среднеевропейский ландшафт, — повсюду были разбросаны округлые вечнозеленые дубравы, изумрудными оттеночными лентами тянулись к горизонту заросли лаврочерешни, трицитронов, пробкового ильма, миндаля.