— Эх, Митрофаныч, Митрофаныч, ну зачем вы себя заставляете? Никогда, слышите, никогда не следует себя насиловать! Придумали тоже! Запомните, заставлять себя что-то делать нельзя ни при каких условиях обстоятельств! — выкрикивает второй пенсионер, возбуждаясь и размахивая руками. — Все должно проистекать естественно, натурально!..

— Не скажите, Вахтанг Саболыч, вот возьмите, к примеру, писателей, они…

Первый игрок замолкает, сосредоточенно обдумывая ход. Наконец, грохает костяшкой по столешнице.

— Рыба!

Следует пауза.

— М-да, — недовольно говорит второй, — действительно, рыба.

Игра продолжается. Соперники громко сопят, будто не в домино играют, а покойника перетаскивают. После затянувшегося молчания раздается голос:

— Я бы этих всех ваших писателей, — старческий голос дребезжит, затем вдруг обретает злобную жесткость, — всех этих ваших писателей — в мешок, потуже завязал бы да в прорубь!

Э-ге-ге, думаю, Гоголем запахло. Что-то дальше будет! Я гашу сигарету и полностью обращаюсь в слух.

— Ловко это у вас получается: так сразу всех и в мешок. Вы лучше послушайте, вот, к примеру, граф Толстой, Лев Николаевич…

— Ну и что он, этот ваш Толстой?..

— А вот что. Он ведь тоже заставлял себя по утрам…

— Кто?! Граф?! Чеснок по утрам?!..

— Да нет, не о том я. Читал я тут в одном журнале, что он, Толстой, то есть, ранним утром — пока все домашние спят — каждый день, хоть страшно не хочется ему, а заставляет, заставляет себя и поднимается ни свет ни заря с постели, и, нехотя, кряхтя, взбирается по крутой лестнице к себе наверх, в кабинет, и встает у бюро, и заставляет себя писать, — а писать-то ой как не хочется! — а он заставляет себя и пишет первое слово, за ним — второе, потом — третье.