И эти месяцы заполнялись примитивной — правда, требующей адского терпения и ангельского смирения, — поденщиной: грязной работой за презренный металл.

Я написал огромное количество полотен, где меня, как художника, не видно. Но на это был спрос, а мне хотелось вкусно есть и пить. И не завтра, а — сегодня. И я вкусно ел и пил, презирая себя за слабость. Тема, знакомая многим. И не только художникам…

Но иногда приходило время, когда я брал в руки кисть и ощущал в душе порыв, сравнимый с сумасшедшим порывом океанского ветра. На меня обрушивался бушующий ураган ничем не ограниченной свободы, и тогда я всем своим существом осознавал, что для меня не существует ничего невозможного.

В эти мгновения я мог всё! Сегодня для меня как раз настало такое время.

Но, увы, работу над незавершенным полотном, к которому я испытывал трепетное чувство, сравнимое с чувством благоговейной влюбленности, пришлось отложить, ибо в самый разгар моих творческих поползновений возвышенную тишину разорвал резкий телефонный звонок.

Проклиная все на свете, я взял трубку.

И услышал голос с акцентом. Звонил Лаврентий Павлович Берия…

Глава 3

… А как всё забавно и занимательно начиналось! Кто бы мог подумать, что между сном и реальностью могут быть такие тонкие, прозрачные преграды!

Как-то тяжелой осенней ночью явился мне сон. Как я уже говорил, мне и прежде доводилось видеть самые разнообразные сны — обычные такие сны образца двадцать первого столетия: цветные, многосерийные, стереоскопические и звуковые.

Но этот сон был особенный.

Всем снам сон!

Приснился мне некто. И этот некто, когда я под утро раскрыл глаза, сидел на краю моей кровати и… икал. Скромно так сидел и робко икал, деликатно прикрывая усатое калмыцкое лицо толстой ладонью.